Кафедральная библиотекакафедра новейшей русской литературы

Из книги: Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина). Под редакцией В. Б. Шкловского и Б. М. Эйхенбаума. М.: «Федерация», 1929.

1

А. Н. Пыпин [Пыпин 1911] и некоторые другие историки литературы называют Ломоносова, Тредьяковского, Сумарокова первыми профессиональными писателями.

«Ломоносов и его современники явились первыми писателями в настоящем смысле слова, писателями по профессии. Еще раньше Кантемир чувствовал себя и хотел быть писателем, но по обстоятельствам, еще не выясненным, его сатиры оставались при его жизни в области «письменности» и были изданы лет через двадцать по его смерти, когда уже приходила к концу деятельность Ломоносова» [Пыпин 1911: 433].

Это положения вошло в школьные учебники и еще до сих пор повторяется многими из наших литературоведов.
Но вопрос надо ставить в совершенно ином плане.

Мог ли существовать профессиональный писатель при отсутствии широкого потребителя и книжного рынка?
Мы говорим о рынке так называемой художественной литературы.

Рынок не мог содержать писателя, историческая роль книгопродавца для художественной литературы началась только в 20-х годах XIX века.

А пока на рынок требовались переводные и компилятивного характера романы.

Поэтому нельзя считать Ломоносова, Тредьяковского и Сумарокова профессиональными писателями.

Пыпин совершенно не учитывает зависимости писателя от рынка.

Если «Английский милорд Георг» при жизни автора выдержал около семи изданий, то ясно, что автор его работал на рынок и являлся профессиональным писателем.

Но писатели, находящиеся на службе у двора и пользовавшиеся покровительством мецената, не были профессиональными писателями.

К разряду писателей-дилетантов мы относим Екатерину II.

В одном из своих писем к иностранному корреспонденту Екатерина II пишет:

«Что касается до моих сочинений, то я смотрю на них, как на безделки».

Приведу еще второе ее высказывание из письма к «Живописцу»:

«…Я никаких ни требований, ни желаний не имею; пишу для собственной своей забавы».

В предисловии к «Былям и небылицам» (см. [Собеседник 1783: IV-VIII]) читаем:

«Открывается поле для меня и моих товарищей, зараженных болячкою бумагу марать пером, обмокнутым в чернила. Печатается «Собеседник» — лишь пиши, да пошли — напечатано будет. От сердца я тому рад. Уверяю, что хотя ни единого языка я правильно не знаю, грамматике и никакой науке не учился, но не пропущу сего удобного случая издать «Были и небылицы»; хочу иметь удовольствие видеть их напечатанными».

Мы знаем профессиональные высказывания Федора Эмина. Поэтому противоположное заявление Екатерины II определяет собой другую группу писателей — писателей-дилетантов.

«За сим следовали вопросные пункты… Первый был: для чего ты так трудишься. Тут ответ на начальные слова опоздал, а ответ на последние слова послал прежде. Я молвил сквозь зубы, с малым наклонением головы: труда нет. А как дошло до для чего, тогда во мне разные чувства стали тесниться, как будто у ворот; ни одно их них не упреждало другое (построились фрунтом и некоторые из них, как молния, проскакали мимо всех, дабы рядовые не выпучились, и волнение нигде приметно не было). Между тем остался вопрос: для чего? — без ответа; авось-либо объяснится лучше впредь, и для того поступил я собою до второго ответа, спрося не строго: чего ты ожидаешь от того, свет мой? По совести сказать барыша я не ожидаю и за барышом не гонюсь» [Собеседник 1783], Продолжение (1-е) «Былей и небылиц». Разрядка наша).
Заявление Федора Эмина, что он пишет для пропитания, является фактом не личной биографии Эмина, а его профессионально-писательского положения.

Ф. Эмин, как и некоторые другие профессиональные журналисты-писатели второй половины XVIII века, работал на потребителя, на рынок. Они не в такой степени зависели от двора меценатов, как, например, Ермил Костров, которого содержало правительство.

Екатерина II назначила Кострова университетским стихотворцем и платила ему 1.500 рублей в год.

Кострову был заказан определенный жанр, в котором он и должен был работать.

Большинство писателей того времени зависели больше от двора и меценатов, нежели от рынка.

В. Тредьяковский с этой точки зрения является, очень любопытной фигурой в литературе XVIII века.

Первое печатное произведение В. К. Тредьяковского «Езда на остров любви» было издано за счет покровителя Тредьяковского, князя А. Куракина.

М. Дмитриев в своей книге «Мелочи из запаса моей памяти» рассказывает следующее:

«При торжественном случае Тредьяковский подносил императрице Анне свою оду, он должен был от самых дверей залы до трона ползти на коленях» [Дмитриев 1869: 5-6].

Сообщаемый М. Дмитриевым факт носит несколько анекдотический характер, но возможность появления такого анекдота подготовлена положением писателя при дворе XVIII века.

Собрание сочинений Тредьяковского, вышедшее в 1752 году, плохо расходилось на рынке и обошлось автору в 376 рублей 26 коп. (по тогдашнему курсу рубля это составляло приличную сумму). Тредьяковский просил вычитывать эту сумму из его академического жалования.

Некоторые из писателей смутно ощущали свое профессиональное положение.

Например, Сумароков в письме к Шувалову пишет о различии собственного литературного труда от придворного и штатского:

«Мои упражнения ни со придворными, ни со штатскими ни малейшего сходства не имеют; и ради тово я ни у ково не стою в дороге, а труды мои ни чьих не меньше и некоторую пользу приносят, ежели словесные науки на свете пользою называются» (см. [Письма Сумарокова к Шувалову 1862: 41]. Разрядка наша).

В прошении на имя ее величества тот же Сумароков по поводу своей литературной профессии, между прочим, делает такое замечание:

«А я и ныне совсем беден, ничего на свете не нажив, кроме знания стихотворства, которое не нужно; ибо у нас наши стихотворцы, не только не зная наук, но и грамоте не зная, стихи пишут и от публики похвалу заслуживают».
Здесь чрезвычайно типично подчеркнут момент зависимости писателя от мецената.

Вопрос о состоянии писателя (выражение Пушкина) для большинства того времени профессиональных писателей, зависящих не от рынка, но от дво-ра, являлся решающим.

Решающим в том смысле, что заказчиком являлся меценат со своим вкусами, а не широкий потребитель.

Тот простой факт, что писатель работал не на читателя, который мог бы его содержать, являлся моментом регрессивным в эволюции литературы.

Вкусы заказчика-мецената автор должен был учесть в первую очередь. По бóльшей части подносимые оды и трагедии издавались за счет покровителя.

К услугам мецената писателям, особенно Сумарокову, приходилось прибегать не только по профессионально-писательской линии.

Из письма и записки А. Сумарокова к князю Г. А. Потемкину, когда тот был еще графом, видим, что Сумароков вообще прибегал к материальной помощи меценатов.

У Сумарокова вместо процентов хотели отобрать дом, и он просил денежной помощи у Потемкина.

В свою очередь Сумароков предлагал Потемкину продукт своего труда, трагедию без рифм:

«Я вместо процентов и рекамбий воздам вашему сиятельству сочинением новой трагедии без рифм, как вы мне приказывать изволили. Я жду в решении вашем или спасения моего, или отчаяния; а к решению сего времени уже мало осталось. Вообразите себе мое состояние. Вашего сиятельства нижайший слуга А. Сумароков. 10 июля 1775 г. [ЛГ 1830: 223-224].

В то время, когда оды имела определенную социальную функцию, возможны были такие явления, как Костров, казенный одописец, состоявший на жалованьи, или Василий Петров, бывший переводчиком и чтецом Екатерины и впоследствии делавший ей такие признания:

«…я имел честь некогда слыть карманным вашего величества стихотворцем» [Дневник Храповицкого 1874: 555].

Таким же «карманным стихотворцем императрицы», но, пожалуй, еще более типичным, был сам А. В. Храповицкий.
Державин в «Объяснении к свои сочинениям» аттестовал Храповицкого следующим образом:

«Храповицкий был хороший стихотворец и прозаический писатель, который ввел легкий и приятный слог в канцелярские дела» [Грот 1864: 543]. Разрядка наша).

Утверждение Державина о связях поэтической работы со стилем канцелярии кажется несколько неожиданным, но Державин совершенно правильно отметил ближайшую социально-бытовую установку поэтической деятельности Храповицкого.

Храповицкий принадлежал к разряду писателей-чиновников, работающих на официальный заказ, и в этом смысле приближался к чиновникам-переводчикам типа Баркова.

Разница между ними только в заказчике. Заказчиком Баркова была академия, заказчиком Храповицкого была сама императрица.

Литературная работа Храповицкого сводилась к изготовлению од на торжественные случаи и стихов, которые вставлялись в комедии и оперы императрицы.

В своем дневнике, чрезвычайно лаконичном и написанном, несомненно, не для опубликования, Храповицкий пишет:

«1787, май 28. — Переписал стихи, начатые в Бахчисарае, в похвалу князя Потемкина» [Дневник Храповицкого 1874: 37].
В следующем году имеется такая запись:

«1788, декабрь 5. — Поднеся I акт (оперы «Горе-богатырь Косометович»), получил благодарность, на приказано выставить арии при валянии на траве, таскании изюма и игрании в свайку; правда, что они были с натяжкою» [Дневник Храповицкого 1874: 207].

Взаимоотношения писателя и его заказчика здесь совершенно кустарные, характерные для феодальной экономики.
Заказчику не понравилась выполненная работа — «приказано выставить арии» — следовательно, мастеру-цеховику приходится все переделывать заново, и в качестве самоутешения он хочет себя уверить, что арии, действительно, были сделаны с «натяжкой».

Заказанная работа нередко должны была быть выполненной в определенный срок.

Поэтому, например, Княжнин всегда работал очень быстрым темпом.

Приведем здесь показание о работе Княжнина и о форме ее оплаты: «…По поручению императрицы, перевел он в три недели трагедию Метастазия: Титово милосердие, за что награжден золотою табакеркою, осыпанной бриллиантами, с вензелем Екатерины» [Бантыш-Каменский 1836: 77-78].

Здесь мы встречаем знаменитую табакерку, которая будет фигурировать в литературном заработке Сумарокова, Богдановича, Державина и др.

Эта же табакерка встречается и в дневнике Храповицкого:

«1788, сентябрь 1. — Тут гр. А. М. Д.-Ма-в (граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов) дал мне табакерку, в подарок на именины от е. и. в-а» [Бантыш-Каменский 1836: 143].

Правда, в одном из случаев она заменяется перстнем:

«1789, июль 28. — Поднес 2-й том «Клинкера», перевода Захарова; ему пожалован перстень» [Бантыш-Каменский 1836: 204].

Можно было бы привести еще целый ряд показаний, но не стоит перегружать изложение цитатным материалом, так как типовой характер этих подарков уже достаточно ясен.

Важно только указать на действенность во времена литературно-бытовых традиций.

Подарки табакерок и перстней, бывшие в эпоху Екатерины естественным следствием натуральной литературной экономики, казалось бы, должны были исчезнуть ко времени Александра I, когда литература окончательно вошла в товарную фазу.

Тем не менее, традиция оказалась сильней.

По другому поводу мы уже приводили рассказ о пожаловании императрицей издателям альманаха «Полярная Звезда», Бестужеву и Рылееву, золотой табакерки и перстней.

Несколько раньше такой же подарок получил Жуковский за собрание своих стихотворений:

«Когда министр народного просвещения и духовных дел, князь А. Н. Голицын, представил императору Александру Павловичу экземпляр этих стихотворений, его величество выразил автору совершенное свое удовольствие, пожаловавши ему брильянтовый перстень с вензеловым своим изображением и 4.000 руб. ежегодного пожизненного пансиона» (Плетнев 1853: 43).

В случае с Жуковским царский подарок сопровождается довольно солидной пенсией. Но филолог и поэт Востоков должен был удовлетвориться только бриллиантовым перстнем безо всякого денежного сопровождения.

Сведения об этом имеются в переписке адмирала А. С. Шишкова (письмо к Шишкову Новосильцева):

«Милостивый государь, Александр Семенович!
Государыня императрица в знак высочайшего благоволения к г. действительному члену императорской российской академии Востокову, за сочиненные им стихи по случаю происходившего в 10-й день сего декабря в воспитательном обществу благородных девиц торжества, всемилостивейше пожаловать ему соизволила брильянтовый перстень, который и высочайше повелеть изволила препроводить к вашему превосходительству и просить вас, милостивый государь, г-ну Востокову оный вручить» (Письмо Новосильцева, 26 декабря 1821 года [Шишков 1870: 414]).

Конечно, еще и в Екатерининскую эпоху были примеры, когда литературный труд оплачивался единовременным денежным вознаграждением.

Один такой пример приведен в том же дневнике Храповицкого:

«1791, ноября 13. — От архиепископа Евгения поднес напечатанные на греческом языке четыре книги Энеиды; написал благодарность, которую ее величество подписать изволила, пожаловав ему 1.000 руб.» [Дневник Храповицко-го 1874: 383].

«Евгений Булгари, архиеп. славянский, кроме Энеиды, из Виргилия перевел он на греческий язык и его Георгики, которые посвящены Потемкину, а Энеида — Екатерине. Перевод этот напечатан по указу Екатерины на счет академии» [Дневник Храповицкого 1874: 494].

Само собою разумеется, что эти денежные меценатские вознаграждения не могли быть материальной базой для писателя.
На это обстоятельство указывает в своих записках И. И. Дмитриев:

«Херасков, писавший Россияду девять лет, награжден был за труд свой от императрицы Екатерины девятью тысячами рублей ходячею монетою, а молодой Пушкин, за одну главу еще недоконченной стихотворной повести Онегин получил от русского книгопродавца пять тысяч ассигнациями по тогдашнему курсу» [Дмитриев 1886: 34].

Писатели, зависящие от двора и меценатов, возможно, что и стремились к профессиональной свободе.

Но Тредьяковский, Сумароков, Кантемир и даже Барков презрительно относились в лубочной литературе, к «низким» писателям.

Известны следующие стихи Сумарокова, направленные против малограмотных (читай: лубочных) писателей:

Лишь только ты склады немножко поучи:
Изволь писать Бову, Петра Златы Ключи
(«Эпистола о русском стихе»)

Между тем лубочные писатели наряду с Эминым и А. Т. Болотовым являются первыми профессиональными писателями в России.

При этом они являются писателями, обслуживающими вкусы широкого читателя, а не кружка придворных аристократов.
Вопрос о тираже книг, впервые поставленный Виктором Борисовичем Шкловским в его книге «Матвей Комаров — московский житель», должен окончательно выяснить значение лубочного писателя.

Лубочный роман не был социально безразличным, поэтому со стороны большинства писателей аристократов встречал презрение и замалчивался.

В XVIII веке у высокой литературы, собственно говоря, рынок отсутствовал.

Историческая роль издателя-книгопродавца у нее (высокой литературы) начинается гораздо позже, чем у лубочной.

Итак, рост профессионального писателя зависит от его потребителя на книжном рынке.

Здесь мы, для иллюстрации, приведем пример.

Существование профессионального писателя невозможно при отсутствии широкого потребителя.

Некоторые писатели, не желая пользоваться покровительством двора и меценатов, стремились к профессиональной независимости.

Мы говорим об авторе известной русской народной оперы “Мельник”, А. Е. Аблесимове.

Его вещь оценило не петербургское театральное ведомство, а немецкий журнал актера Зауервейда, выходивший в 1784 г.
Экземпляр со сведениями об Аблесимове находится в библиотеке имени Ленина.

Несмотря на некоторую поддержку со стороны Новикова и на успех “Мельника”, А. Е. Аблесимов не мог существовать как профессиональный писатель. Тот потребитель, который был у Аблесимова, не мог содержать писателя.

Все эти чрезвычайно важные вопросы профессионального положения писателя с особенной остротой были поставлены в 30-х годах XIX века.

Мы здесь только намечаем общую линию, путь, по которому шла профессионализация писателя.

И тут мы отводит первое место лубочной литературе и лубочному писателю второй половины XVIII в.

До сих пор историки литературы замалчивали или упоминали вскользь о лубочной литературе и лубочном писателе.

Изучение массовой продукции — положение, выдвинутое старым «Опоязом», уже нашло свое подтверждение в интересных работах молодых исследователей из института истории искусств (см. Русская проза 1926).

Но главное внимание все-таки необходимо обратить на лубочную литературу, тем более, что все историки литературы обходят этот вопрос или толкуют его слишком односторонне, как, например, А. Пыпин.

Между тем, вопрос о профессионализации писателя — один из основных в эволюции литературы.

В связи с вопросом профессионального положения писателя необходимо ставить и вопрос о его социальном заказчике.

Не надо только понимать термин социальный заказчик слишком прямолинейно и кустарно. Это понятие гораздо шире.

Росту профессионального писателя чрезвычайно способствовало развитие журналистики, хотя состав сотрудников у журналов был чрезвычайно незначительный. но здесь важно то, что писатели работали на журнал, имея в виду своего потребителя.

Отдельный успех автора на книжном рынке еще не делал его профессиональным писателем. Писатель только тогда становится профессиональным, ко-гда его потребителем и заказчиком является рынок.

К концу XVIII века труд писателя профессионализировался, и мы имеем уже группу писателей, которые пытаются объединиться по профессиональному признаку.

Мы имеем в виду проект, предложенный И. Ф. Богдановичем: «К заведению и установлению общества российских писателей».

Из примечания Я. Грота:

«Судя по приложенной записке составителя проекта, эта бумага была подана им Державину, когда последний был статс-секретарем по принятию прошений, т. е. в 1792 или 1793 году. Как записка, так и весь проект написаны без помарок рукой самого Батюшкова» («Библиографические Записки» 1861 г., № 7).

Организовать общества Богдановичу не удалось.

Андрей Тимофеевич Болотов, автор знаменитых «Записок», считал себя профессиональным писателем и ссорился с экономическим обществом, когда ему вместо гонорара прислали серебряную медаль.

Болотов являлся редактором двух крупных периодических сельскохозяйственных журналов: «Сельский Житель», экономическое, в пользу деревенских жителей служащее, издание, 2 ч., М. 1778-1779, и служащее ему продолжением: «Экономический Магазин», периодическое издание 1780-1789 гг., в 40 частях, прилагавшихся к «Московским Ведомостям», издаваемым Н. И. Новиковым.

Болотовым, как и Комаровым, до сих пор специально не занимались. Этих писателей не считали сколько-нибудь значительными для включения в старую схему истории литературы.

Но, по нашему мнению, Федор Эмин, Матвей Комаров и Андрей Тимофеевич Болотов представляют интерес не только в вопросе о профессионализации писателя.

Болотов в своих «Записках» является не только критиком, рецензентом современных ему литературных произведений и нравописателем быта своей эпохи. Интересен и нов сам жанр, в котором работал Болотов.

«Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков» написаны в виде писем к своему другу и представляют очень любопытный образец прозы XVIII в.

Со стороны своей конструкции «Записки» Болотова представляют собой замечательный пример двухстильного произведения: начало их написано под влиянием Лесажа, а в последних главах чувствуется Стерн.

Кроме того, «Записки» Болотова построены на документальном материале, а потому особенно ценны для нашей литературной современности.

2

При выяснении вопроса о социальном заказчике и потребителе, литературные гонорары могли бы послужить, пожалуй, не только в качестве документального и иллюстративного материала.

Если литературу содержит определенный класс, то он же должен являться и ее потребителем.

Важно выяснить, — если класс содержит писателя, то в какой мере он обслуживает этот класс, т. е. как он выполняет социальный заказ.

С денежной оплатой литературного труда мы сталкиваемся только в тот момент, когда писатель начинает работать на рынок.

До того времени, когда писатель уже перестал зависеть от меценатов, не было установившейся оплаты литературного труда.

За литературный труд писатели получали вознаграждение.

С натуральной формой вознаграждения за литературный труд мы встречаемся очень рано, еще при царе Алексее Михайловиче.

«Дьяк Грибоедов представляет собой первый известный нам пример вознаграждения, от власти царской происшедшего, за его частный литературный труд. Он написал в 1669 г. сокращение российской истории в 36 глава, содержащее в себе повествование о событиях России от великого князя Владимира I до означенного года. Это произведение не издано в свет…
…В конце Александро-невской рукописи сказано, что сочинитель за эту книгу получил от государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея великие и малые и белые России самодержца жалованья: 40 соболей, да в приказе 50 рублей денег, атлас, камку, да придачи к поместному окладу 50 четей 10 рублей; а книга взята к великому государю вверх» (Верхняя, в верх, придворная, при дворе) (ЖМНП. 1851. № 10-11. С. 41-42).

Очевидно, этот дьяк был еще на особом жаловании, так же, как и непрофессиональные писатели XVIII века.

В Петровскую эпоху, как сообщает академик Пекарский, существовал обычай выплачивать жалованье типографским служащим не деньгами, а книгами.

То же явление типично и для эпохи Ломоносова, причем выдача книг в счет жалованья распространялась не только на служащих типографии, но и на служащих академии наук.

“Выдача книгами следующего жалованья, за недостатком книг, было делом не новым в Петербурге: еще при Петре Великом, когда в петербургской типографии не было в наличности сумм, то ее служителям, едва не помиравшим с голоду, выдавали книгами, которые раскупались туго, почему и хранилось их множество в книжных складах.
Получившие книги вместо жалованья продавали их за низкую цену и таким образом окончательно роняли и без того мало процветавший у нас книжный торг. При постоянных недостатках в деньгах водворился и в академии обычай удовлетворения служивших в ней лиц, вместо денежных выдач, книгами [Пекарский 1870: 357].

Самого Ломоносова содержали академия и двор.

“Ломоносов вначале, как академик, получал 660 р., потом 860; сделавшись коллежским советником — 1.200; а после награждения чином статского советника — 1.875 рублей.

Кроме того он пользовался единовременными денежными выдачами за поднесение од и других сочинений (разрядка наша); ему были пожалованы крестьяне и земля для фабрики, которая потом поддерживалась заказами из казны, для чего выдавались вперед значительные суммы денег.

Вот почему современники считали, что он сделал блистательную карьеру. Так, один из значительных петербургских купцов, В. Каржавин, писал своему брату в Париж 4 октября 1754 года: “Г. Ломоносов не более, как пять лет тебя старее, из бедной самой фамилии; никто об нем для пищи не старался; всегда хлеб сам доставал и обучаться сам пятнадцати лет довольно имел. А ныне я признаю, по крайней мере, 3.000 рублей и более за год достает…” (см. Историю академии наук: 416).

Выдвинутое нами положение, что профессионализация писателя раскрепощала его от зависимости двора и мецената, оправдывается документальным материалом и свидетельством современников.

В чем же состояла зависимость писателя от двора и мецената? Прежде всего они являлись заказчиками.
Похвальные оды, оды к торжественному случаю — все это было рассчитано совсем не на широкого потребителя.
Было бы крайне важно проследить изменение социального заказчика, а вместе с тем и изменение литературы.
И обратно.

Получились бы характерные несовпадения. Социальный заказ не всегда совпадает с заказом литературным. Чаще всего у писателя нет в наличии тех формальных элементов, которые необходимы для выполнения социального заказа.
Но если верно положение, что жанры «изнашиваются» литературно, то с изменением социального заказчика и потребителя — должна измениться и писательская установка.

Почему высокие жанры (например, ода) ушли в быт?

С изменением социального заказчика и потребителя оды уже потеряли свою прежнюю социальную функцию.

Кризис и изменение жанров обусловлены, — не прямо пропорционально, — заказчиком и потребителем.

Ф. Булгарин в статье под названием «Русский писатель», напечатанной в газете «Северная Пчела» за 1836 год в № 16-17, пишет:

«В наше время можно обойтись уже без сандальной краски, и в литературе нашей современной исключены из списков похвальная ода и послание к меценату» (Булгарин 1836).

Насколько же велика была зависимость писателя от двора и мецената?

Писатель, не будучи зависим от рынка, стоял иногда в прямой зависимости от своего покровителя.

Проследим это на Сумарокове.

Первая трагедия А. П. Сумарокова была напечатана в Петербурге в 1747 г., в типографии академии наук.

Для того, чтобы издать эту трагедию, Сумарокову пришлось обратиться к графу К. Г. Разумовскому, бывшему в то время президентом академии.

«…Сиятельнейший граф,
милостивый государь.
Я намерен издать сочиненную мною трагедию «Хорева» в свет. А понеже, милостивый государь, исполнение моего желания зависит от особы вашей, того ради приношу оную вашему сиятельству для рассмотрения, и ежели она напечатания достойна, то прошу, милостивый государь, приказать ее напечатать за мои деньги, литерами называемыми корпус, с прокладыванием лубочком в большую октаву число 1.200 экземпляров, с таким определением, чтоб и впредь против воли моей трагедии других едиций в академии не печатать, ибо то, что я сочинил, мне как сочинителю оного свой труд издавать приличняе, а убытку из того академической сумме быть не может.

Ежели ж для каких-либо обстоятельств сих моих стихов ныне напечатать неудобно, то прошу сию мою трагедию возвратить мне назад; ибо меня к тому, чтоб она была напечатана, ничто не понуждает кроме одного искреннего желания тем, чем я могу служить моему отечеству. Еще прошу, сиятельнейший граф, ежели будет на то ваше соизволение, приказать употребить к тому бумагу такую, как я потребую, а денги с меня взыскать, хотя до печатания, хотя после пе-чатания, как ваше сиятельство приказать изволите. на что ожидаю вашего сия-тельства милостивого повеления, пребывая с крайним мои почтением
Вашего сиятельства
вернейшим и покорнейшим слугою
Александр Сумароков».
Октября 28 дня 1747 г.

Канцелярия академии постановила напечатать трагедию, «как он требует, на его кошт» (Бумаги академии 1747 г.).

«…Когда в 1758 году Сумароков представил академии план своего журнала и хлопотал о напечатании его в академической типографии, то в журнале академической канцелярии была помещена справка, из которой оказалось, что Сумароков, несмотря на многократные требования, остался должен академии с 1748 года за прежде напечатанные им трагедии и эпистолы — 382 р. 63 к., а потому канцелярия «была сумнительна» в исправности оплаты. Этот-то долг Сумарокова, вероятно, еще и вследствие личных отношений, кроме служебных побуждений, был требуем Ломоносовым из штатс-конторы, что бы видели уже. Вследствие этого долга и не выпускали из типографии последнюю книжку «Пчелы» [Булич 1854: 180-181].

Как известно, Сумароков одно время был директором русского театра.

Русский театр занимал партикулярное положение, т. е. не казенное, не придворное.

«…К кому я адресуюсь, — пишет Сумароков к Шувалову, — все говорят, что де русский театр партикулярный; ежели партикулярный, так лучше ничего не представлять… разрушить театр, а меня отпустить куда-нибудь на воеводство, или посадить в какую коллегию: я грабить род человеческий научиться легко могу, а профессоров этой науки довольно. Лучше быть подьячим, нежели стихотворцем» (см. Письма Сумарокова к Шувалову от 20 мая 1758 г. Разрядка наша).

Здесь довольно убедительно показана зависимость производителя от его потребителя и заказчика.

В другом письме Сумарокова к Шувалову он рассказывает о делах театра, в котором он служил:

Я в службе уже двадцать восемь лет, и ежели бы я вместо театра из графского штата пошел и в отставку, что бы мне дать надлежало; ибо при отставке всем чины даются. Что я сверх бригадирского жалованья тысячу рублей получаю за установление театра, за надзирание оного и за многие мои труды к чести нашего языка; так генерал-майоры еще побольше меня получают; так я от тех, которые меня обошли и в чине и в жаловании остался. Я в России по театру больше сделал услуги, нежели французские актеры и итальянские живописцы, и меньше их получаю. Что берет один Тардо с женою».

Нам известно, что труппы французская и итальянская пользовались особенным положением. на основании выгодного контракта эту труппы пользовались от двора, кроме помещения, еще освещением и музыкой, между тем как Сумарокову приходилось иногда откладывать спектакли за отсутствием костюмов.

Дальше Сумароков рассказывает такие факты:

«А и моя жена служила. Гильфердинг сверх большого жалованья от двора и квартеру и екипаж имеет, не покупая ни дров, ни овса и сена и, не имея ни детей, ни жены, с довольствием пользуется службою своею, а я не только не могу воспитать детей своих, но при нынешней несносной дороговизне и вместо допосмотрения во словесных науках и в трудах театральных упражнялся, вседневные претерпеваю нужды и никогда в надлежащее время еще и положенного своего жалования не получаю и вместо другой работы, на оставшие вещи, закладывая их и платя великие росты лихоимцам, сыскиваю себе пищу и многими хлопотами выживаю определенное мне жалованье. Сочинений мне никаких больше в народ пускать не возможно, ибо Ломоносов останавливает у меня их и принуждает иметь непрестанные хлопоты, а он и истец и судья, а мне, опасался, чтоб я миру не открыл его крайнего во словесных науках невежества, крайний злодей; а ево почти все при академии боятся и противу воли угождают. Сих ради причин нельзя мне ничего сочинять, ибо ничего безо множества хлопот напечатать не удобно. Избраны ценсоры, не зная для чего, чему и президент дивится, а что они подпишут, то еще Ломоносов просматривает, приказывая корректуру всякий лист моих изданий к себе взносить, и что ему не покажется, то именем канцелярии останавливает, а я печатаю не по указу и плачу деньги» [Письма Сумарокова к Шувалову 1862: 41-42, разрядка наша].

Литературная продукция писателя не всегда являлась товаром, так как она не всегда предназначалась для рынка.

Похвальные оды для меценатов являлись не только предметом роскоши, но и несли определенную социальную функцию.

Литературная продукция писателя все же расценивалась как товар, имеющий определенную ценность.

Поэтому, когда у Сумарокова описали имущество, то включили и рукописи.

Сумароков, в очень любопытном документе: «Записка ради памяти», пишет:

«6. Книги мои и рукописи приказано было подканцеляристу магистральному осмотреть и поставить при них караул; хотя ни магистрат, ни подканцелярист не знают различия между оды, эклоги и элегии» [См. ЛГ 1830: 224, разрядка наша].

Для самого Сумарокова литературное произведения имело субъективно-литературную ценность, помимо товарной. И он профессионально обиделся, когда к его произведениям поставили человека, не компетентного в литературе.

В той же «Записке ради памяти» Сумароков указывает на подарок ему табакерки от императорского высочества.
«7. Я вместо дома моего внес в магистрат табакерку, пожалованную мне от его императорского высочества в знак отличной ко мне милости; она из лучшего лапис-лазури (sic!), из лучшей золотой работы с несколькими брильянтами, из которых один красный: табакерка сия не была ношена никогда. Она стоит двух тысяч рублей по малой мере и, следовательно, всего моего Демидову долга. Другая табакерка, подаренная мне от графа Алексея Григорьевича Разумовского, пожалованная ему блаженной памяти государыней и подаренная мне ради вечного о нем воспоминания, стоит по малой мере семь сот рублев» [ЛГ 1830: 224].

Награда табакеркой являлась обычным делом для поэтов XVIII века.

Эта традиционная табакерка встречается и у Богдановича, и у Державина.

«В один день, когда автор обедал у сего своего начальника, принесли ему почталионом бумажный свиток с надписью: «Из Оренбурга от киргизской царевны мурзе Державину». Он удивился и, распечатав, нашел в нем золотую прекрасную, осыпанную бриллиантами, табакерку и в ней 500 червонных» [Записки Державина, стр. 242].

Традиционная табакерка и награда перстеньком свидетельствуют о том, кто являлся для поэта главным заказчиком, на кого он должен был, главным образом, ориентироваться.

Находясь в таком зависимом положении от мецената, писатель не имел профессиональной свободы и авторского права.

Сумароков обижается, что его драмы играют содержатели независимо от его желания, не уплачивая ему гонорара.

«16. Драмы мои и трагедии играют содержатели, продавая и покупая выхоженную мною привилегию, и не только отняв у меня ложу, но и отказав мне дать билеты, нарушая сочиненные со мною прежними содержателями контракты; и довольствуются доходом моих трудом они, а не я» [ЛГ 1830: 224].

При таком состоянии профессионального положения писателя, при отсутствии авторского права писатель, естественно, не только обращался к своему меценату, но и дорожил им.

Сумароков именно указывает на нарушение законов авторского права, которое тогда еще не существовало.

«Драмы напечатаны, но они напечатаны ради чтения, а не для публичного представления, чего нигде и никогда не делалося, где театральных стихотворцев и много, да и здесь, исключая меня, ни с кем того, где и контрактов не было, не делалося. А я театры основал не ради огорчения себе, но ради прославления моего времени и моего имени. 11 ноября 1775 года. А. Сумароков» [ЛГ 1830: 224-225].

Но Озеров уже предлагает свои требования, которые выполняются, потому что есть публика, требующая его вещей.
Поэтому Озеров уже заключает договор, хотя и неофициальный.

Главное — то, что есть потребитель и вещь автора приносит прибыль.

Озеров пишет Оленину по поводу своей трагедии («Поликсена»):

«Захотите ли дружески меня одолжить и принять на себя договор с его высокопревосходительством? Сей договор короткий: если Александру Львовичу угодно будет заплатить мне от театральной дирекции три тысячи рублей выводу, то предаю мою единородную дочь на позорище как Петербурга, так и Москвы. Убедите Александра Львовича [Нарышкина, директора императорских театров], чтобы не спорил о цене; право, лишнего не прошу, считая, что на обоих столичных театрах за одно представления дирекция выручит свои деньги. Я и за “Дмитрия Донского” не настоящую цену взял, получив только две тысячи пятьсот рублей”.

Вещь Озерова была написана не только по заказу, но и к определенному моменту. Выражаясь нашим языком, для “проводившейся кампании”:

“Трагедия, как говорили, и теперь, может быть, говорят, по обстоятельствам написанная, — следовательно, представление не надобно было мне задерживать торгом, чтобы обстоятельства не прошли; они же так скоротечны в нашем веке. Когда же суд наших общих приятелей одобрит “Поликсену”, но Александр Львович не соизволит на просимую мною цену, обратите мне рукопись назад; долежится, может быть, до лучшего времени, а я с моей стороны ни рублем не спущусь. Если публика по своей благосклонности считает во мне некоторый талант, то пора признать в России, что таланты не для дневного пропитания трудятся” (Письмо В. А. Озерова к А. Н. Оленину, 29 октября 1808 г., из села Казанского [Письма Озерова 1869: 130-131]. Разрядка наша).

Озеров делает установку на успех в публике. Писательская установка изменилась, потому что изменился потребитель.
Озеров получает определенный гонорар за постановку “Поликсены”:

“Четыре дня тому назад порадован был вашим письмом, тем более, что из него вижу новое еще доказательство вашей продолжающейся ко мне дружбы. Ей одной могу приписать чудо, что Александр Львович согласился на выдачу 3.000 рублей за “Поликсену”, чего он и не захотел заплатить и за “Дмитрия”, хотя по тогдашним обстоятельствам можно было полагать, что та трагедия будет иметь вернейший успех” (Письмо В. А. Озерова к А. Н. Оленину, 25 марта 1809 г., из села Красного Яра [Письма Озерова 1869: 141-142]).

В первое десятилетие XIX века гонорар перестает быть особенностью театрального быта. К этому времени, как уже указывалось выше, гонорар делается обычным явлением в лубочной литературе, в практике переводов иностранных романов и, наконец, в журналистике мы имеет случаи оплаты редакторского труда и платы, по тому времени, не малой. Таким оплачиваемым редактором был Карамзин, работавший в «Вестнике Европы»:

«Кстати скажу, что он (И. В. Попов) был настоящим издателем «Вестни-ка Европы» с самого основания этого, некогда знаменитого, журнала. Сделавшись хозяином университетской книжной лавки и типографии, он придумал очень умно: издавать журнал, где соединялась бы с литературой политика. С этой мыслью он обратился к Карамзину, который был тогда не в блестящем положении. С величайшею готовностью принял Карамзин предложение Попова быть редактором журнала за определенную плату (кажется, за 2.000 рублей в год), обдумал и составил план издания с обычным своим искусством, и предприятие оказалось так удачно, что Карамзин сам не ожидал подобного успеха. По выходе первой книжки он сказан Попову, что по справедливости можно увеличить плату, условленную за редакцию. — «Совершенно согласен, и прошу вас самих назначить прибавку», отвечал Попов. Сколько, думаете вы, назначил Карамзин?.. Тысячу рублей. Разумеется, Попов согласился беспрекословно» (Записки К.А.Полевого, стр. 88).

Некоторые русские писатели, аристократы и дворяне даже в 20-х и 30-х годах XIX века еще гнушались гонораром.
И только профессиональные писатели, как, например, Пушкин и особенно журналисты — Греч, Булгарин, считали гонорар делом обычным.

Булгарин в «Записках Чухина» жалуется на зависимость писателя от издателя и рынка.

«Хотите оставаться автором, так должны отдать ум свой на комиссию книгопродавцам, с уступкою 20 и 30%, или продать им, по 30 копеек за рубль, а сверх того вы должны подчиниться их воле и расчетам» [Булгарин 1833: Х].

В противоположность Булгарину Николай Иванович Греч расценивает эту денежную зависимость писателя, как положительное явление:

«С недавнего времени занятия литературою начали давать у нас выгода существенные, т. е. денежные. Еще не далеки те времена, когда напечатать книгу или предпринять издание журнала значило задолжать в типографию и в бумажную лавку. Ныне постоянное занятие по какой-либо части словесности и наук непременно принесет и верную прибыль. Это важно для успехов литературы. Странно, что у нас считают вещью — не то чтоб неблагородною или непозволительною, а как-то неловкою трудиться по наукам или словесности из платы» [Греч 1855: 343].

Здесь мы видим, что к 30-м годам гонорар становится «идеологической» нормой для профессионалов, главным образом, для журналистов.

ЛИТЕРАТУРА

Бантыш-Каменский 1836 — Бантыш-Каменский Д. М. Словарь достопамятных людей русской земли. М., 1836 г. Ч. 3.

Булгарин 1833 — Булгарин Ф. Памятные записки титулярного советника Чухина или Простая история обыкновенной жизни. СПб., 1833. Ч. 1.

Булгарин 1836 — Ф. Б[улгарин]. Русский писатель // «Северная Пчела». 1836 г. № 16-17.

Булич 1854 — Булич Н. Сумароков и современная ему критика. СПб., 1854.

Греч 1855 — Греч Н. Собр. соч. СПб., 1855. Т. 3.

Грот 1883 —Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 1-9. СПб., 1864-1883. Т. 8.

Дмитриев 1869 — Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти. Изд. 2. М.: Русский архив, 1869.

Дмитриев 1886 — Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь. Записки. В 3-х частях. Изд. М. А. Дмитриева. М., 1886 г.

Дневник Храповицкого — Дневник А. В. Храповицкого. СПб., 1874.

История академии наук // Исторические бумаги Арсеньева, т. IX сб. Русского отделения академии наук, Известия о братьях Каржавиных.

ЛГ 1830 — Литературная Газета. Изд. бар. Дельвигом. СПб. 1830 г. № 28.

Пекарский 1870 — Пекарский П. История Академии наук в С.-Петербурге. Т. 2. СПб., 1870.

Письма Озерова 1869 — Письма В. А. Озерова к А. Н. Оленину // Русский Архив. 1869.

Письма Сумарокова к Шувалову 1862 — Письма Сумарокова к Шувалову, приложение к т. I // Записки императорской академии наук. № 1. СПб., 1862.

Плетнев 1853 — Плетнев П. А. В. А. Жуковский. — О жизни и сочинениях Жуковского // Плетнев П. А. Сочинения и переписка. Т. III. Пб.: АН, 1855. С. 1-148.

Полевой 1888 — Полевой К. А. Записки. Пб.: А. С. Суворин, 1888.

Пыпин 1911 — Пыпин А.Н. История русской литературы. Т. III, изд. 4. СПб., 1911.

Русская проза 1926 — Русская проза. Сборник под ред. Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова. Л., 1926.

Собеседник 1783 — Собеседник любителей российского слова. 1783 г.

Шишков 1870 — Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Berlin, 1870.